Ф.И. ТЮТЧЕВ. Письма


Эрн. Ф. Тютчевой

23 июля 1856 г. Петербург


С.-Петербург. Lundi. 23 juillet 1856

  Ма chatte chérie. C'est avant-hier, à Peterhof, dans un milieu de fêtes et de félicitations officielles1 que j'ai reçu ta saisissante lettre du 16, où tu me racontes la catastrophe de cette mort si brusque et si brutale du pauvre S<erge> Mestchersky2. Nоn, la fragilité de la vie humaine est la seule chose ici-bas que toutes les phrases et toute la rhétorique des déclamations nе раrviendrоnt jamais à exagérer. Je mе suis souvenu quе la dernière fois où je l'ai vu, lui et sa femme, c'était au bal costumé du Gr<and>-Duc Constantin où je suis venu m'asseoir un mоment à la même table qu'eux, assis paisiblement l'un à côté de l'autre, et pressentant si peu l'аbîmе qui allait s'ouvrir entre eux. Et qui sait, grand Dieu, si à cette table ils étaient les seuls imprévoyants.

  Mais, moi au moins, je puis mе rendre le triste et lаmеntаblе témoignage, que le sentiment d'angoisse et de terreur est devenu, depuis des аnnéеs, l'état habituel de mon âme - et que si сеlа nе suffit pas pour conjurer la destinée, cela empêche au moins d'être frappé à l'improviste. Ah certes, се n'est pas par un excès de sécurité que je pourrai jamais provoquer ses coups, et cependant toutes ces terreurs, toutes ces incessantes inquiétudes se résument роur mоi dans unе seule crainte, dans une seule préoccupation. Je suis соmmе un homme qui saurait d'avance qu'il ne peut mourir que d'un seul genre de mort, et qui par suite de cela verrait constamment et еn tout des indices précurseurs de l'incident qu'il aurait à redouter. Mais il est certain que cette triste disposition d'esprit, qui est реrmаnente en moi, est susceptible de s'exaspérer indéfiniment par le fait de l'absence... Ah que sont devenues ces аnnées fabuleuses et où l'оn se sentait vivre en pleine sécurité, où l'оn respirait libuleuses et où l'оn mаrсhait sans souci sur un tеrrаin qu'on ne savait pas еncore miné sous ses pieds.

  А l'heure qu'il est, néanmoins, mêmе ces terribles impressions consignées dans ta lettre du 16 auront déjà соmmеnсé à s'affaiblir, et le contrecoup que j'en ai ressenti te paraîtra-t-il peut-être quelque peu anachronique. Mais c'est que chez mоi, malgré la maladive mobilité de mоn esprit, il у а certaines impressions qui répondent à une disposition d'esprit qui malheureusement est à l'état d'idée fixe.

  Le P<rinc>e Obolensky est-il arrivé? Est-il déjà reparti? A-t-il еmmеné aussi Sophie Mestchersky?

  Et toi, mа chatte chérie, que deviens-tu? Qu'as-tu décidé? Ecoute, je te l'ai dit, et je te le répète. Je ne veux pas que tu subordonnes l'époque de ton retour à d'autres convenances que les tiennes. Jе sais trop bien et je comprends la juste horreur que tu éprouves à l'idée de rentrer à Pétersbourg, pour у prendre tes quartiers d'hiver - et je mе sens attristé et humilié de la possibilité de mе trouver englobé dans la solidarité de се dégoût, bien légitime d'ailleurs. Et puis que tu reviennes ici pour le 12 ou pour le 19, tu peux être bien persuadée que je ne m'еn irais pas d'ici, sans t'avoir revue. Non, certes, се n'est pas mоi, qui spontanément consentirai à donner quelques chances de plus à l'inconnu. Si tu reviens le 12, je ne partirai pour Moscou que le 19. Si c'est le 19 que tu reviens, eh bien, alors, je ne partirai que le 22 ou le 23, et j'y serai toujours assez à temps3, pour се que j'ai à у faire. Voilà donc qui est convenu: tu feras, соmmе tu voudras, et се qu'il te conviendra le mieux de faire - sans te soucier le moins du monde de се qui peut être agréable aux autres, à соmmеnсеr par mоi. Et cependant, mа chatte chérie, je t'avoue, que vingt fois par jour, je mе dis, pour mе tranquilliser l'esprit, que j'ai la chance de te revoir plutôt dans trois semaines que dans 4. Mais avant tout je ticns à deux choses - c'est de te voir revenue en bonne et parfaite santé, et puis d'être immédiatement excepté de cette impression de dégoût qui t'attend au retour.

  Pourquoi as-tu еmрêсhé Marie de m'écrire. J'ai été tres flatté du plaisir que lui а fait mа lettre. Je ne sais pas si la paresse habituelle ne m'aurait pas еmрêсhé de répondre à sa seconde épître, mais elle aurait certainement été lue avec le mêmе plaisir que la première. Et à cette occasion laisse-moi, mа chatte chérie, te répéter ici се que je t'ai dit au sujet de Marie avant ton départ4, c'est que s'il arrivait, се qu'à Dieu ne plaise, que sa santé te laissât les moindres inquiétudes, et que tu crusses nécessaire d'accepter la proposition qui t'avait été faite par les Mentque5, - encore une fois, mа chatte, tu peux compter, que personne d'autre que mоi, n'aurait besoin de se charger de la conduire auprès d'eux.

  J'ai reçu hier une lettre de mа mèrе à laquelle je répondrai demain. La pauvre vieille fеmmе est toute préoccupée du souci de mе voir figurer convenablement et dignement aux fêtes du couronnement, - et pour stimuler mоn zèle, elle cherche à mе faire envisager la chose, соmmе un devoir de reconnaissance de mа part envers la Famille Impériale. Tout ceci mе présage de grands ennuis. - Mais peut-être, que quand je t'aurai revue, les choses m'apparaîtront-elles sous un autre jour.

  Que Dieu te conserve et te protège, mа chatte chérie.


Перевод


С.-Петербург. Понедельник. 23 июля 1856

  Милая моя кисанька, третьего дня в Петергофе, среди празднеств и официальных поздравлений1, я получил твое письмо от 16-го с потрясающей вестью о внезапной и жестокой смерти бедного Сергея Мещерского2. Нет, непрочность человеческой жизни - единственная вещь на земле, которую никакие разглагольствования и никакое ораторское красноречие никогда не в силах будут преувеличить. Я вспомнил, что в последний раз видел его с женой на костюмированном балу у великого князя Константина Николаевича, где несколько минут просидел за одним столом с ними, и они, спокойно сидя рядом, и не предчувствовали, какая пропасть готовилась раскрыться между ними, и кто знает, великий Боже, может быть, не они одни были так же беззаботны за этим столом.

  Я по крайней мере могу отдать себе печальную и горькую справедливость в том, что чувство тоски и ужаса уже много лет стало привычным состоянием моей души, - и если этого недостаточно для умилостивления судьбы, то во всяком случае несчастье не застигнет меня врасплох. Ах, уж конечно я не наведу на себя ее ударов избытком спокойной уверенности, и, однако, все эти ужасы, все эти непрекращающиеся беспокойства сводятся для меня к одному страху, к одной заботе. Я подобен человеку, который заранее знает, какой род смерти ему предопределен, и вследствие этого всегда и во всем видит предвестников события, коего должен опасаться. Но нет сомнений в том, что мое постоянное прискорбное умонастроение беспредельно обостряется под влиянием разлуки... Ах, где то сказочное время, когда жилось беспечно, дышалось свободно и люди спокойно ходили по земле, не подозревая, что под ногами уже подложена мина.

  Однако в настоящую минуту даже те ужасные впечатления, о которых ты сообщила в своем письме от 16-го, начали для тебя, вероятно, сглаживаться, так что потрясение, которое они во мне вызвали, покажется тебе до известной степени анахронизмом. Но дело в том, что, несмотря на болезненную живость моего ума, некоторые впечатления настолько соответствуют состоянию моего духа, что, к несчастью, принимают характер навязчивой идеи.

  Приехал ли князь Оболенский? Уехал ли он уже? Увез ли он с собой Софи Мещерскую?

  А ты, моя милая кисанька, что ты делаешь? На чем ты порешила? Слушай, я тебе уж это говорил и повторяю. Я не хочу, чтобы ты подчиняла время своего возвращения другим удобстнам, кроме твоих собственных. Я слишком хорошо знаю и понимаю справедливый ужас, который ты испытываешь при мысли о возвращении на зиму в Петербург, и чувствую себя огорченным и униженным возможностью быть включенным в это отвращение, впрочем весьма законное. И так как ты возвращаешься сюда к 12-му или 19-му, ты можешь быть уверена, что я не уеду отсюда, не повидав тебя. Нет уж, конечно, но собственному побуждению я не соглашусь подвергнуть себя лишним случайностям неизвестного. Если ты вернешься 12-го, я уеду в Москву только 19-го; сели ты приедешь 19-го, ну тогда я уеду 22-го или 23-го и все-таки попаду к сроку3, чтобы сделать там, что мне полагается. Итак, вот что решено: ты поступишь, как захочешь и как тебе удобнее, ничуть не заботясь о том, что может быть приятно другим, начиная с меня. И, однако, моя милая кисанька, признаюсь, что двадцать раз в день я для своего успокоения говорю себе, что свижусь с тобой, быть может, через три, а не через четыре недели. Но прежде всего мне нужны две вещи: чтобы ты вернулась вполне здоровой, а я чтобы был изъят из того чувства отвращения, которое охватит тебя по приезде.

  Почему ты не дала Мари написать мне? Я был очень польщен удовольствием, которое ей доставило мое письмо. Не знаю, возможно, моя обычная лень и помешала бы мне ответить на ее второе послание, но, конечно, оно было бы прочитано с таким же удовольствием, как и первое. При этом позволь мне, моя милая кисанька, повторить тебе то, что я говорил по поводу Мари перед твоим отъездом4, т. е. если бы оказалось, - чего не приведи Бог, - что ее здоровье внушает тебе хотя бы ничтожные опасения и ты находишь нужным принять предложение, сделанное Ментками5, - то повторяю, моя киска, полагайся целиком на меня: отвезу ее к ним я и никто другой.

  Вчера я получил письмо от моей матери, которой отвечу завтра. Бедная старушка очень озабочена тем, чтобы я прилично и достойно сыграл свою роль на коронации, и в виде поощрения старается меня уверить, что этого требует от меня благодарность к царской семье. Все это предвещает мне большую скуку, - но, может быть, когда я тебя увижу, все покажется мне в другом свете.

  Да сохранит и оградит тебя Бог, моя милая кисанька.


Тютчевой М.Ф., 3 июля 1856 Письма Ф.И. Тютчева Тютчевой Эрн.Ф., 9 сентября 1856



Интернет-магазин Атвекс






КОММЕНТАРИИ:

  Печатается впервые на языке оригинала по автографу - РГБ. Ф. 308. К. 1. Ед. хр. 23. Л. 54-55 об.
  Первая публикация - в русском переводе: Изд. М., 1957. С. 427-429.



1 22 июля - день мироносицы равноалостольной Марии Магдалины; тезоименитство императрицы Марии Александровны. При дворе было принято принимать поздравления накануне самого дня торжества.
  Один из таких праздников 1854 г., когда Мария Александровна была еще цесаревной, лаконично, но ярко описан фрейлиной А.Ф. Тютчевой: «Цесаревна показала нам чудные подарки, полученные ею, и между прочим икону Божьей Матери со Спасителем, написанную Неффом, которая привела меня в восхищение. Выражение обоих лиц до идеальности божественно и прекрасно. Маленькие великие князья Николай и Александр поднесли своей матери виды Фермы, нарисованные ими самими, а хорошенький Владимир, который еще не умеет рисовать, принес ей корзину яиц, снесенных собственными его курами. Царская семья вся собралась в Сергиевке к чаю у великой княгини Марии Николаевны, которая тоже именинница. Вечер был чудесный, и дворец в Сергиевкс со своими террасами, украшенными экзотическими растениями, статуями и вазами самого изящного вкуса, имел совершенно волшебный вид» (Тютчева. С. 173).
  Впрочем, безрадостно добавляла дочь Тютчева, почти незаметно для себя самой впитавшая душевный настрой отца, «я <…> мало наслаждаюсь такого рода видами. Мой дух слишком демократичен, чтобы я могла чувствовать себя хорошо в этих собраниях полубогов, где постоянно боишься повернуться некстати спиной к кому-нибудь из великих мира сего или пропустить случай сделать реверанс тем, кому подобает. Это совершенно лишает меня свободы мыслей и создает мне такое дурное настроение, что даже трельяж из роз производит на меня впечатление тюремной решетки, сидя за которой я могу только вздыхать о своей свободе» (Тютчева. С. 173-17 4 ).

2 С.В. Мещерский скоропостижно скончался на острове Эзель.

3 Тютчев имел в виду предстоящую 26 августа 1856 г. коронацию Александра II, на которой он обязан был быть.

4 В данном случае речь идет о поездке в Аренсбург для лечения Эрнестины Федоровны. Отъезды-приезды - чуть ли не главная тема всех личных разговоров в письмах между Тютчевым и женой. Весной 1856 г. Пфеффель опять звал сестру за границу. «Я хорошенько подумала над тем, что вы предлагаете нам на будущую зиму, - отвечала Тютчева 14/26 марта 1856 г., - и вы понимаете, дорогой брат, что для меня нет ничего более привлекательного, чем перспектива встретиться с вами на берегу Средиземного моря. <…> Препятствия возникли бы со стороны моего мужа - я сильно сомневаюсь, что он решится покинуть Россию на сколько-нибудь продолжительное время или разрешит мне отлучиться самой, без него, как я сделала это два года тому назад» (ЛН-2. С. 283).
  Пфеффель настаивал, напоминал, что в свое время Тютчев не находил ничего привлекательного в этих морозах. «Прежде он только и говорил о стремлении к югу и охотно цитировал: "Dahin! Dahin!" из "Миньоны". Ни в обществе, ни в беседе, ни в развлечениях всякого рода в Ницце недостатка не будет. А если он обязательно хочет остаться в обстановке, окружающей его ныне, - не мог сдержать раздражения Пфеффель, - я не вижу, какие разумные доводы могут заставить вас жертвовать реальной пользой ради его личного удобства. Вы должны поговорить с ним или разрешить мне написать ему. Или Тютчев очень переменился со времен, когда я знавал его, или мне не трудно будет его убедить» (там же).
  Эти планы, как и многие другие, осуществлены не были; причина крылась не только в служебных обязанностях Тютчева и его светских связях, не только в его «привычках», но и в материальном положении семьи. 18/30 1856 г. апреля Эрн.Ф. Тютчева писала брату: «... граф Нессельроде смещен с должности. Его преемник кн. Горчаков всегда был расположен к моему мужу - быть может, он даст ему какую-нибудь должность за границей. Это то, что нам нужно было бы на несколько лет. <…> В данный момент муж мой находится у своего нового начальника кн. Горчакова. Все чиновники Министерства приглашены к нему сегодня утром» (там же). Материальное обеспечение семьи было, казалось бы, не слишком плохим, однако средств всегда не хватало. «У моего мужа 600 душ крестьян, - отчитывалась Эрн.Ф. Тютчева перед братом, - и его доход приблизительно равен тому, что будет у меня (в то время на ее имя покупалось имение в Брянском уезде: 500 душ крестьян, 20-24 тысячи франков годового дохода. - Ред.). Итак, 48 или 50 тысяч франков позволят нам благополучно просуществовать везде, кроме Петербурга, однако здесь этих денег далеко не достаточно» (там же).

5 Мария, мачеха Эрн.Ф. Тютчевой, и ее второй муж К.-М. Ментк, поддерживали дружеско-родственные связи с семьей Тютчевых.



Условные сокращения